Неточные совпадения
О друзья мои,
сыны моего сердца! родив вас, многие имел я должности в отношении
к вам, но вы мне ничем не должны; я ищу вашей дружбы и любови; если вы мне ее дадите, блажен отыду
к началу жизни и не возмущуся при кончине, оставляя вас навеки, ибо
поживу на памяти вашей.
Иленька Грап был
сын бедного иностранца, который когда-то
жил у моего деда, был чем-то ему обязан и почитал теперь своим непременным долгом присылать очень часто
к нам своего
сына.
Когда она думала о Вронском, ей представлялось, что он не любит ее, что он уже начинает тяготиться ею, что она не может предложить ему себя, и чувствовала враждебность
к нему зa это. Ей казалось, что те слова, которые она сказала мужу и которые она беспрестанно повторяла в своем воображении, что она их сказала всем и что все их слышали. Она не могла решиться взглянуть в глаза тем, с кем она
жила. Она не могла решиться позвать девушку и еще меньше сойти вниз и увидать
сына и гувернантку.
И говорит, что в каждом доме
живет у него по
сыну, что
к старшему ездят адмиралы, ко второму — генералы, а
к младшему — всё англичане!
В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную,
жил в своем поместье Ненарадове добрый Гаврила Гаврилович Р**. Он славился во всей округе гостеприимством и радушием; соседи поминутно ездили
к нему поесть, попить, поиграть по пяти копеек в бостон с его женою, Прасковьей Петровною, а некоторые для того, чтоб поглядеть на дочку их, Марью Гавриловну, стройную, бледную и семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою, и многие прочили ее за себя или за
сыновей.
Таковы были сношения между сими двумя владельцами, как
сын Берестова приехал
к нему в деревню. Он был воспитан в *** университете и намеревался вступить в военную службу, но отец на то не соглашался.
К статской службе молодой человек чувствовал себя совершенно неспособным. Они друг другу не уступали, и молодой Алексей стал
жить покамест барином, отпустив усы на всякий случай.
— «И хлопочи об наследстве по дедушке Василье, улещай его всяко, обласкивай покуда он
жив и следи чтобы Сашка не украла чего. Дети оба поумирали на то скажу не наша воля, бог дал, бог взял, а ты первое дело сохраняй мельницу и обязательно поправь крылья
к осени да не дранкой, а холстом. Пленику не потакай, коли он попал, так пусть работает сукин
сын коли черт его толкнул против нас». Вот! — сказал Пыльников, снова взмахнув книжкой.
— Меня
к страху приучил хозяин, я у трубочиста
жил, как я — сирота. Бывало, заорет: «Лезь, сволочь, сукиного
сына!» В каменную стену полезешь, не то что куда-нибудь. Он и печник был. Ему смешно было, что я боюсь.
Вскоре мы подъехали
к самому живописному месту. Мы только спустились с одной скалы, и перед нами представилась широкая расчищенная площадка, обнесенная валом. На площадке выстроено несколько флигелей. Это другая тюрьма. В некотором расстоянии, особо от тюремных флигелей, стоял маленький домик, где
жил сын Бена, он же смотритель тюрьмы и помощник своего отца.
Всего только год
жил он на Заднепровье, а двадцать один пропадал без вести и воротился
к дочке своей, когда уже та вышла замуж и родила
сына.
Лишь один только младший
сын, Алексей Федорович, уже с год пред тем как
проживал у нас и попал
к нам, таким образом, раньше всех братьев.
Но затем, простив ей по неведению, прибавил, «как бы смотря в книгу будущего» (выражалась госпожа Хохлакова в письме своем), и утешение, «что
сын ее Вася
жив несомненно, и что или сам приедет
к ней вскорости, или письмо пришлет, и чтоб она шла в свой дом и ждала сего.
Хозяйкин
сын зашел
к управляющему сказать, что матушка просит Павла Константиныча взять образцы разных обоев, потому что матушка хочет заново отделывать квартиру, в которой
живет.
— Я-то? Гы-ы… ве-еселые господа! Таперя у меня одна жена — сырая земля… Хи-хо-хо… Могила то есть!.. Сын-то вот помер, а я
жив… Чудное дело, смерть дверью обозналась… Заместо того, чтоб ко мне идтить, она
к сыну…
Кроме старообрядцев, на Амагу
жила еще одна семья удэгейцев, состоящая из старика мужа, его жены и трех взрослых
сыновей.
К чести старообрядцев нужно сказать, что, придя на Амагу, они не стали притеснять туземцев, а, наоборот, помогли им и начали учить земледелию и скотоводству; удэгейцы научились говорить по-русски, завели лошадей, рогатый скот и построили баню.
Избыток того чувства, которым Гуляев тяготел
к несуществующему
сыну, естественно, переходил на других, и в гуляевском доме
проживала целая толпа разных сирот, девочек и мальчиков.
Дед так и
прожил «колобком» до самой смерти, а
сын, Михей Зотыч, уже был приписан
к заводским людям, наравне с другими детьми.
Становился Алеша Мокеев перед Аннушкой Мутовкиной. Была та Аннушка девица смиренная, разумная, из себя красавица писаная, одна беда — бедна была, в сиротстве
жила. Не живать сизу́ орлу во долинушке, не видать Алеше Мокееву хозяйкой бедную Аннушку. Не пошлет сватовьев спесивый Мокей
к убогой вдове Аграфене Мутовкиной, не посватает он за
сына ее дочери бесприданницы, в Аграфенином дворе ворота тесны, а мужик богатый, что бык рогатый, в тес́ны ворота не влезет.
Шестнадцати лет еще не было Дуне, когда воротилась она из обители, а досужие свахи то́тчас одна за другой стали подъезжать
к Марку Данилычу — дом богатый, невеста одна дочь у отца, — кому не охота Дунюшку в жены себе взять. Сунулись было свахи с купеческими
сыновьями из того городка, где
жили Смолокуровы, но всем отказ, как шест, был готов.
Сына городского головы сватали — и тому тот же ответ.
Самый первый токарь, которым весь околоток не нахвалится, пришел наниматься незваный, непрошеный!.. Не раз подумывал Чапурин спосылать в Поромово
к старику Лохматому — не отпустит ли он, при бедовых делах, старшего
сына в работу, да все отдумывал… «Ну, а как не пустит, да еще после насмеется, ведь он, говорят, мужик крутой и заносливый…» Привыкнув
жить в славе и почете, боялся Патап Максимыч посмеху от какого ни на есть мужика.
Его не было дома, когда я поднялся
к нему на его вышку. Меня приняла старушка, которую я сначала принял за прислугу. Сколько помню, это была его тетка. Не знаю, жива ли была в то время его мать. Отец
жил в Ницце, где занимался торговлей вином и оливковым маслом, и пережил
сына. Он был
жив еще
к тем годам, когда я стал проводить зимы на Французской Ривьере.
Льюис
жил в пригороде Лондона, в комфортабельном коттедже, где они с Джордж Элиот принимали каждую неделю в дообеденные часы. Вся тогдашняя свободомыслящая интеллигенция ездила
к автору"Адама Бида"и"Мидльмарча", не смущаясь тем, что она не была подлинной мистрисс Льюис. При отце
жил и его уже очень взрослый
сын от первого брака — и всегда был тут во время этих приемов.
Прежние мои родственные и дружеские связи свелись
к моим давнишним отношениям
к семейству Дондуковых. Та девушка, которую я готовил себе в невесты, давно уже была замужем за графом Гейденом, с которым я
прожил две зимы в одной квартире, в 1861–1862 и 1862–1863 годах. Ее брат тоже был уже отец семейства. Их мать, полюбившая меня, как
сына,
жила в доме дочери, и эти два дома были единственными, где я бывал запросто. Кузина моя Сонечка Баратынская уже лежала на одном из петербургских кладбищ.
Дымов,
сын зажиточного мужика,
жил в свое удовольствие, гулял и не знал горя, но едва ему минуло двадцать лет, как строгий, крутой отец, желая приучить его
к делу и боясь, чтобы он дома не избаловался, стал посылать его в извоз, как бобыля-работника.
По семейному соглашению,
сын капитана, Саня,
жил у нас в Ровно весь учебный год, а мы всей семьей приезжали
к ним на каникулы.
Как же ему было остаться? Мать желала — это опять другое и очень естественное дело. В сердце ее отжили все чувства, кроме одного — любви
к сыну, и оно жарко ухватилось за этот последний предмет. Не будь его, что же ей делать? Хоть умирать. Уж давно доказано, что женское сердце не
живет без любви.
Но, с другой стороны, представлялось вот что: мать отправила
сына прямо
к нему, на его руки, не зная, захочет ли он взять на себя эту обузу, даже не зная,
жив ли он и в состоянии ли сделать что-нибудь для племянника.
Надо, впрочем, заметить, что не одна дружба
к Виктору Гарину привлекала нового друга в дом его родителей, вместе с которыми, на отдельной половине,
жил и
сын.
Светлою чертою в личности Николая Ильича была его любовь
к семье, состоящей из знакомой нам жены и двух детей,
сына и дочери, из которых первый учился в гимназии. У него же
жила свояченица, сестра жены, старая дева, заведывающая его маленьким хозяйством, так как его жена была болезненной женщиной, постоянно лечившейся.
Ее что-то звало в NN: там
жила женщина, любимая ее
сыном, несчастная жертва любви
к нему.
К числу таких домов принадлежал и дом Ольги Николаевны Хвостовой, в котором, как мы знаем,
жила Агния Павловна Хрущева — несчастная мать не менее несчастного
сына.
В соседстве с Аракчеевым
жил помещик 30-ти душ, отставной прапорщик Гаврило Иванович Корсаков,
к которому, около 1780 года, приехали два его
сына: Никифор и Андрей, бывшие кадетами в артиллерийском и инженерном шляхетском корпусе. Андрей Андреевич поехал
к ним в гости и взял
сына с собою.
— Да, — продолжала Мари, — и пишет, что они
живут решительно в жерле огненном; целые дни на них сыплется град пуль и ядер — ужасно!.. Я
к тебе с
сыном приехала, — присовокупила она.
В письме своем Прасковья Ивановна, — с которою Варвара Петровна не видалась и не переписывалась лет уже восемь, — уведомляла ее, что Николай Всеволодович коротко сошелся с их домом и подружился с Лизой (единственною ее дочерью) и намерен сопровождать их летом в Швейцарию, в Vernex-Montreux, несмотря на то что в семействе графа
К… (весьма влиятельного в Петербурге лица), пребывающего теперь в Париже, принят как родной
сын, так что почти
живет у графа.
А.П. Сухов был
сыном касимовского крестьянина, умершего в 1848 году от холеры. Похоронив мужа, вдова Сухова пришла со своим десятилетним мальчиком из деревни в Москву и поступила работницей в купеческую семью, а
сына отдала
к живописцу вывесок в ученье, где он и
прожил горьких девять лет: его часто били, много и за все.
Старик Лаврецкий долго не мог простить
сыну его свадьбу; если б, пропустя полгода, Иван Петрович явился
к нему с повинной головой и бросился ему в ноги, он бы, пожалуй, помиловал его, выбранив его сперва хорошенько и постучав по нем для страха клюкою; но Иван Петрович
жил за границей и, по-видимому, в ус себе не дул.
Ей, женщине и матери, которой тело
сына всегда и все-таки дороже того, что зовется душой, — ей было страшно видеть, как эти потухшие глаза ползали по его лицу, ощупывали его грудь, плечи, руки, терлись о горячую кожу, точно искали возможности вспыхнуть, разгореться и согреть кровь в отвердевших
жилах, в изношенных мускулах полумертвых людей, теперь несколько оживленных уколами жадности и зависти
к молодой жизни, которую они должны были осудить и отнять у самих себя.
Стоя среди комнаты полуодетая, она на минуту задумалась. Ей показалось, что нет ее, той, которая
жила тревогами и страхом за
сына, мыслями об охране его тела, нет ее теперь — такой, она отделилась, отошла далеко куда-то, а может быть, совсем сгорела на огне волнения, и это облегчило, очистило душу, обновило сердце новой силой. Она прислушивалась
к себе, желая заглянуть в свое сердце и боясь снова разбудить там что-либо старое, тревожное.
— В городе
жил около года, а теперь перешел
к вам на фабрику, месяц тому назад. Здесь людей хороших нашел, —
сына вашего и других. Здесь —
поживу! — говорил он, дергая усы.
Он
живет изо дня в день; ничего не провидит, и только практика может вызвать его из оцепенения. Когда наступит время для практических применений, когда
к нему принесут окладной лист, или
сын его, с заплаканными глазами, прибежит из школы — только тогда он вспомнит, что нечто читал, да не догадался подумать. Но и тут его успокоит соображение: зачем думать? все равно плетью обуха не перешибешь! — "Ступай, Петя, в школу — терпи!""Готовь, жена, деньги! Новый налог бог послал!"
— Господь сохранит его от рук твоих! — сказал Максим, делая крестное знамение, — не попустит он тебя все доброе на Руси погубить! Да, — продолжал, одушевляясь,
сын Малюты, — лишь увидел я князя Никиту Романыча, понял, что хорошо б
жить вместе с ним, и захотелось мне попроситься
к нему, но совестно подойти было: очи мои на него не подымутся, пока буду эту одежду носить!
К дочери переселилась мать, сдав кондитерскую всецело Степану Сидоровичу, оставшемуся
жить с подрастающим
сыном Андрюшей на прежней квартире.
В то время княгиня Зинаида Сергеевна уже
жила вся одною любовью
к своему
сыну Васе, молодому, блестящему гвардейскому офицеру.
— Сколько я себя ни помню, — продолжал он, обращаясь больше
к Настеньке, — я
живу на чужих хлебах, у благодетеля (на последнем слове Калинович сделал ударение), у благодетеля, — повторил он с гримасою, — который разорил моего отца, и когда тот умер с горя, так он, по великодушию своему, призрел меня, сироту, а в сущности приставил пестуном
к своим двум
сыновьям, болванам, каких когда-либо свет создавал.
Вторая Василиса Дмитриева, в замужестве также Есауловской станицы за казаком Григорием Федоровым, по прозванию Махичевым; да третий
сын отца ее, а ей брат родной Иван Дмитриев, по прозванию Недюжин,
живет в Есауловской же станице служилым казаком и по отъезде ее в здешнее место был при доме своем и
к наряду в службу в готовности.
До какой степени мало известно всё то, что относится
к вопросу непротивления, видно из того, что Гаррисон-сын, написавший превосходную, в 4-х больших томах, биографию своего отца, этот Гаррисон-сын на вопрос мой о том, существует ли теперь общество непротивления и есть ли последователи его, отвечал мне, что, сколько ему известно, общество это распалось и последователей этого учения не существует, тогда как в то время, когда он писал мне,
жил в Массачусете, в Hopedale, Адин Баллу, участвовавший в трудах отца Гаррисона и посвятивший 50 лет жизни на проповедь устно и печатно учения непротивления.
Верная моя Annette строит надежды на свадьбу наследника, [Семьи декабристов надеялись, что в связи со свадьбами своей дочери Марии (1839) и
сына Александра (1841) Николай I облегчит участь сосланных; их надежды были обмануты.] писала ко мне об этом с Гаюсом, моим родственником, который проехал в Омск по особым поручениям
к Горчакову; сутки
прожил у меня.
И припомнились ей при этом многознаменательные подробности того времени, когда она еще была «тяжела» Порфишей.
Жил у них тогда в доме некоторый благочестивый и прозорливый старик, которого называли Порфишей-блаженненьким и
к которому она всегда обращалась, когда желала что-либо провидеть в будущем. И вот этот-то самый старец, когда она спросила его, скоро ли последуют роды и кого-то Бог даст ей,
сына или дочь, — ничего прямо ей не ответил, но три раза прокричал петухом и вслед за тем пробормотал...
Ответы эти только разжигали Арину Петровну. Увлекаясь, с одной стороны, хозяйственными задачами, с другой — полемическими соображениями относительно «подлеца Павлушки», который
жил подле и знать ее не хотел, она совершенно утратила представление о своих действительных отношениях
к Головлеву. Прежняя горячка приобретения с новою силою овладела всем ее существом, но приобретения уже не за свой собственный счет, а за счет любимого
сына. Головлевское имение разрослось, округлилось и зацвело.
И в то же время писала
к сыну Порфирию Владимирычу: «Как
жила твоя сестрица беспутно, так и умерла, покинув мне на шею своих двух щенков…»